Познакомься с жизнью в и даля что могло привлечь

Возрождение - Дмитрий Лазарев

Чем бы ни занимался Даль, было у него главное в жизни дело: он собирал слова. Он колесил по России, менял профессии, изучал ремёсла – и всё. В книге «Жизнь Нины Камышиной» оживают перед нами черты трудного времени — первые годы после гражданской войны. . Теперь, вспоминая по ночам эти злополучные дни, она не могла За такие слова привлекать надо. Приезжай, познакомься с Костей, и тогда все твои сомнения рассеются. Познакомься, Симыч, это мой друг. Он, между . сражение не на жизнь, а на смерть, но ничего не могла поделать. . «пытчивый» Симыч извлек, конечно, из словара Даля, который закричала она, пытаясь привлечь внимание.

Болезнь оборвала этот бег. Теперь и спешить некуда. Никто тебя не ждет. Ни муж, ни друзья, ни ученики. Можно часами лежать, ничего не делая. И никому не нужны твои руки, твои слова, твои мысли. Твой день начинается с градусника.

"Шеф. Игра на повышение". 1 серия

Просыпаешься и знаешь — все будет, как вчера: И завтра так же, и послезавтра. И еще, и еще… И весь день одни и те же разговоры. О лекарствах, кавернах, температуре, мокроте, операциях. У больных серые лица. Кажется даже, что они все на одно лицо.

Харизма лидера

Некрасивые в своих грубых ночных сорочках и в застиранных, делающих фигуру бесформенной, халатах. Здесь кашляют, стонут, жалуются и плачут. Одна заплакала, и словно по всем остальным пробежал электрический ток — и у них слезы на глазах. По пустякам ссорились и потом плакали. Ася не вмешивалась в разговоры. Такая слабость — трудно слово вымолвить. Лежала, прикрыв глаза, притворяясь, что дремлет. Спать не могла, даже ночью.

Шесть ночей без сна вмещали год. Не год, а все двадцать четыре прожитых. А может быть, это были не сны, а смутные видения, обрывки воспоминаний. Это было в раннем детстве, которое она всю жизнь тщетно старалась забыть. Можно разбудить Томку и рассказать ей обо всем, что сшибло ее, Асю, с ног в один мартовский день.

В этот день женщина в белом халате равнодушным голосом сказала ей: Врач несколько раз повторила: Потом долгий, таивший что-то недосказанное, разговор с врачом.

На улице Ася сказала себе: Остановившись на перекрестке, она прочитала от первой до последней строки театральную афишу. Потом перебралась через поток машин на другую сторону улицы. Глубоко засунув руки в широкие рукава шубки, плотно сжав пальцами локти и чуть приподняв плечи, она медленно шла вдоль длинного забора, вглядываясь в лица прохожих, не видя их и слегка удивляясь собственному спокойствию. Ее вынесло на центральный проспект. Увидев в витрине красные бусы столько искала именно такие!

Через неделю, обнаружив в сумочке бусы, недоумевала: Сказать — значит сорвать у мужа премьеру. Какой артист не мечтает об этой роли. Когда однажды Агния Борисовна, участливо поглядывая на нее, сказала: Ася вздрагивала от каждого звонка. Но из диспансера не звонили и не приходили. Каждое утро она просыпалась с мыслью: Только бы дотянуть до премьеры.

И все же раз чуть не сорвалась. Муж решил, что обидел: В самый канун премьеры подскочила температура. Покажу тебя Василию Сергеевичу. Теперь, вспоминая по ночам эти злополучные дни, она не могла восстановить в памяти одного — самого главного — премьеры. Уму непостижимо, как она с высокой температурой могла высидеть до конца спектакля, как могла кому-то улыбаться и пожимать руки?! Снова мерцал туманный фонарь… Белели кровати… Нет Томки, и некому рассказать о том, что случилось после премьеры.

А случилось вот. Дома, не раздеваясь, она прошла в комнату и прямо в шубке легла на тахту. Асю уложили в постель. Она дрожала под двумя одеялами. Грелки не смогли унять этой лихорадочной дрожи.

Агния Борисовна заставила ее выпить горячего молока. Ася глотала молоко, зубы стучали о край чашки. Ася с благодарностью взглянула на свекровь. Она сидела в кресле, в своей излюбленной позе, положив ногу на ногу, покачивая туфелькой, державшейся на пальцах, все еще красивая и статная для своих пятидесяти.

Ася кашлянула, и струя крови вырвалась у нее из горла. Алая струя заливала белую сорочку, одеяло. Трясущимися руками она комкала полотенце, прикладывая его к губам. Вернулся через несколько минут вместе с незнакомой девушкой. Ну, что вы, не понимаете?! А вы — дайте полотенца. И опять ласково Асе: Агния Борисовна суетливо, натыкаясь на мебель, бросилась к шифоньеру шепча: Подавая девушке полотенце, шепотом спросила: Обостренный слух Аси уловил слова свекрови, и снова ее охватил страх.

Всю ее пронзило такое отчаяние, что на мгновенье остановилось сердце. И снова из горла хлынула кровь. Чем ерунду-то болтать, лучше бы вызвали скорую помощь. Взяв у Юрия стакан воды, девушка положила в него соль и, размешав, сказала: Но затяжные объяснения заканчивались обычно тем, что в доме воцарялось гнетущее молчание. Примостившись на корточках за узорчатыми чугунными креплениями балконов, я следила за родителями, прохаживавшимися вдоль Карповки, одержимая единственным желанием, чтобы они помирились.

Не исключено, что, помимо сугубо личных, терзавших моих родителей проблем, одной из причин разногласий был и вопрос моего воспитания. В рождественские дни, скажем, дворник приносил елку. Мама принималась ее наряжать. Застав ее за этим занятием, папа чеканил: В столовой продолжала стоять никому уже не нужная елка. Вместе с ней в душе поселялось чувство боязни отца. Что-то похожее возникло и по приезде одной из бабушек. У меня их было две. Мать отца, бабушка Урсула, жила в Риге, по тогдашним понятиям — за границей.

Мамина же мать умерла чуть ли не при родах. Воспитавшую ее тетю мама называла мамой, а я бабушкой Дарьей. Тут и разразился скандал. Бабушка невозмутимо шепнула после грозного выговора: Ходить все равно будем, да только потихонечку. А я начинала понимать, что означает: Сломя голову догоняла состав. Получала нагоняй, да еще какой!

От придирок и замечаний не было спасения Разделяя мамину боязнь и остро ей сопереживая, я в то же время чувствовала себя заинтригованной трудным характером папы. И бурно радовалась, когда в нашем доме случались сюрпризные воскресенья. Утром из кухни доносился вкусный запах. Сам папа пек булочки. Они получались пышные и ароматные. Папа преображался, становился неузнаваемым. Поддразнивал меня, шутил с мамой. Мама в такие дни сияла. И я страстно хотела, чтобы так было.

Когда из Риги приехала бабушка Урсула, папа-сын, бережно и любовно ухаживавший за своей матерью, тоже мне очень нравился. В белоснежной с вышивкой блузке, плиссированной юбке, мама была очень хороша. Знакомые ее называли Венерой Милосской. Они с папой были красивой парой. Папа тогда носил темно-синюю толстовку с бантиком. Вместе с благообразной бабушкой, по настоянию отца, всю семью запечатлела известная тогда в Петрограде фотография В. В Риге оставались сестры отца и младший брат.

Я с удовольствием повторяла их имена вслух: Иогася, Леокадия, Виктория, Исидор. Там же жила моя кузина Бенита. Позже родились еще две двоюродные сестры — Вероника и Бригита. Папа переписывался со своими рижанами. Если я оказывалась в состоянии почувствовать, как папа любит приехавшую бабушку и маму, несмотря на то, что часто с ней ссорится, то понять, как он относится ко мне, было не под силу.

Мечтая о детском благоденствии, о великолепии детских садов будущего, мои родители весьма своеобразно занимались мною. Помню красивые банты для волос, белое с голубыми розами платье, подаренное ко дню рождения. Чтобы я была под надзором, однажды в доме появилась даже бонна. Ярче, чем она сама, запечатлелась мебель, с которой она водворилась в детской: Бонна, правда, не задержалась.

Ее сменила очередная домработница, а в общем я была предоставлена сама. Мало что понимая про окружающее, совсем ничего — про себя, я познавала мир самостоятельно, дичком. Чувствуя себя отстраненной от непонятной, раскаленной жизни родителей, я даже не всегда решалась что-то у них переспросить. При чем же здесь трамвай?

Вопроса, однако, не задавала. Добросовестно пытаюсь вспомнить, за что меня наказывали, — и не могу. Что-то в этой точке оплавлено давним элементарным страхом. Знаю, что не воровала, не врала, не ругалась. На улице разбивала коленки? Что-то, разумеется, в причины возводилось. В спальне родителей на спинке их никелированной кровати висела кожаная, сплетенная в косу, плетка. Плетка предназначалась для. Когда я оставалась дома одна и трогала ее, она была совсем не страшной. Но когда папа ею хлестал меня Как-то всегда неожиданно отец брал ее в руки и принимался меня бичевать.

Делал это истово, беспощадно. Мои вопли только распаляли. Я начинала сама слышать, как визжу, до побеления закатываясь в плаче. Крик и визг будто отделялись от меня и повисали где-то. А отец стегал и стегал по плечам, по спине и ниже, по ногам и рукам.

От порки к порке я училась больше терпеть, меньше кричать и без прежней готовности просить прощения. Если я после очередной экзекуции не выпрашивала прощения, меня ставили еще и в угол. Вечер переходил в ночь, родители ложились спать, гасили свет.

Сухо и пусто было в душе, слезы и всхлипы глохли, умолкали уличные звуки. Мир плохой и жестокий. Темноту в углу у шкафа начинало заливать сверкание. Всплывал в сиянии серебра замок принца Алмаза из сказок бабушки Дарьи.

Под полом скреблись взаправдашние мыши, били двенадцать настоящие часы и Золушка, сбегая с бала, теряла свой хрустальный башмачок Мама не выдерживала, вскакивала с постели: Буднично и тускло я все-таки говорила: Мне часто снилось в детстве одно и то. Снился непонятный знак, похожий на иероглиф.

Знак этот то неуклонно разбухал, увеличивался, оболочка его чуть ли не лопалась, то затем опадал, будто у него внутри были легкие, способные вдыхать и выдыхать воздух. Знак почти замещал. Я силилась от него избавиться, отбивалась и просыпалась в смятении.

Кто знает, может, так являлся мне знак Судьбы, который я смогла тогда запомнить, но не умела расшифровать. Были и бессонные ночные часы. Иногда мне снилось, что мама умерла. Я в страхе вскакивала, на цыпочках подбегала к спальне родителей послушать, дышит ли мама, но после этого долго не могла уснуть.

На улице под окном раскачивался фонарь. То треснет паркет, то скрипнет вдруг дверца шкафа С пустырей доносились пугающие звуки ноющего и лязгавшего на ветру железа, заржавевших и полуоторванных дверей погребов и складов Нет, я не боялась, но мне было одиноко, и ночью острее, чем днем, я чувствовала, что никому не нужна. Этажом выше в нашем доме жила семья доктора Д. Отец — врач, мать — биолог и двое детей — мои ровесники — Леля и Вова.

Иногда брат и сестра приходили играть ко. Им нравился наш аристон, отличавшийся от граммофона тем, что пластинки были из прочного лакированного картона. Чаще же отпрашивалась я: До блеска натерт паркет, весь день открыты форточки. На письменном столе их мамы микроскоп. Но меня больше всего манила к себе трапеция. Она висела в дверном проеме между двумя комнатами.

Поочередно мы учились на ней выжиматься на руках, что было достаточно трудно. Я часто падала, но, перемогая боль, не сдавалась, чтобы не отстать от Вовы. У меня был повышенный интерес ко всему, что происходило в этом доме.

Когда родители Вовы и Лели приходили с работы и все усаживались ужинать, отец спрашивал: Связывая в цепочку значительные и малые события дня, дети отвечали.

Я вся обращалась в слух, с удивлением отмечая, что взрослым интересно все детское. Я была не похожа на гордую девочку его суровых дней, повторяющую: Я с детства слышала от друзей родителей: И вряд ли разгадка тому, почему он без пощады порол несмышленую еще девчонку, кроется в чем-то однозначном.

Возможно, то были издержки фронтовой контузии. А может, таким образом избывалась скопившаяся за годы гражданской войны жестокость. Никто мне этого сейчас уже не объяснит, а мучает это по сию пору.

Не ошибаюсь в одном: У каждого в детстве есть свой особый подспудный страх. Само это слово вселяло в меня тайный ужас. Как вкопанная останавливалась я, когда из дома напротив выводили парами детей, одетых в серое. Непростеганные серые сатиновые ватники вместо пальто, серые суконные шапки. Смирным строем шли они в баню или на прогулку.

Осенью возвращались из леса с одиноким листиком клена, зимой — с еловыми ветками в руках. Про приютских детей говорили: Предела мой страх достиг тогда, когда однажды меня наказала мама.

Чтобы вынуть чашку из буфета, надо придвинуть стул, забраться на него и только тогда достать ее из верхней половины. Но гораздо быстрее пойдет дело, если встать одной ногой на ключ, который торчит в нижней дверце буфета, — тогда можно дотянуться до чашки мигом.

Так я все и свершаю. Ключ подо мной ломается, я лечу на пол, чашка разбивается. Мама входит в комнату, все это видит и Одевайся — и марш в приют! Я не смею верить тому, что слышу.

Одевайся и уходи к приютским! Меня начинает трясти дрожь. Я уже не плачу, я, кажется, вою. Разумеется, никто меня никуда не выгнал. Чувство неуверенности, не покидавшее меня затем не один десяток лет, берет начало где-то. Я, шестилетняя, тогда не умела понять, где кончается мама и начинается женщина со своими горестями и несчастьями, которых было предостаточно.

Одна из комнат их квартиры, в которую меня допускали, особенно живо запечатлелась в памяти. Стены там были сплошь увешаны фотографиями дам в широкополых шляпах и военных в мундирах с эполетами.

Солнышко ютилось в мякоти кресел, скользило по овальным и круглым полированным рамам. Молчаливый старик с пышными усами — сам генерал Баланин, — сидя в одном из зачехленных кресел, читал. Екатерина Ивановна, седая, с высокой прической, одетая в шерстяную бордовую кофточку и длинную черную юбку, учила нас не только французскому языку.

Нас обучали реверансам, объясняли, почему не следует громко разговаривать, то есть всему тому, против чего потом восстала школа за реверансы я в школе неоднократно получала тройки по поведению. В рождественские дни елка здесь устраивалась обязательно. Собирались и дети, и родители. Никто не мог понять, отчего, разучив текст Мыши, я не захотела надевать сшитый для этого персонажа серый балахон. Сама же я не решалась признаться, что он напоминает мне приютское пальто и поэтому так страшен.

Ее старческая рука гладит меня по голове, в ее живых глазах теплота. Я плачу ей пылкой привязанностью, преданностью и успехами. Конец ее связан с ничего для меня не значившими тогда словами: Они есть, но как-то не здесь, а. А как же та стена с красивыми фотографиями? Как все будет без Екатерины Ивановны?

На летние месяцы мы с мамой выезжали в Белоруссию. И было одно причудливое лето, когда мы вдвоем оказались в покинутом и разоренном, оставленном людьми, но не Боюм, имении Пучково. Если то был произвол маминого желания — будь оно благословенно!

Мне и поныне кажется, что у моего существования два начала. И подлинный сокровенный зачин берет начало в том радостном. Хорошо запомнила, как мы ехали туда, в то имение, сначала лесом, затем через поля. Потом пространство стало организовываться стеной высаженных деревьев, перешедших в аллею с хорошо утоптанной ровной дорогой.

За поворотом справа — сад, слева — каменный белый дом, соединенный жасминовыми и сиреневыми аллеями с другим — двухэтажным, деревянным, с террасами. И ни единой души. Ближайшая деревня Попадино в полутора верстах. Поселились мы в одной из уцелевших комнат каменного дома, с каменными же гулкими полами, повыбитыми зеркальными стеклами в дверях, винтовой лестницей, ведущей на чердак.

Вокруг дома на клумбах цвели белые и розовые маргаритки. За домом, примерно на версту, тянулся фруктовый сад. Этот обломок прошлого, будто выпавший из времени, был в то необычайное лето предоставлен разрушению и Скорее всего, чтобы узнать, каким бывает приволье, и чтобы затем всю жизнь вспоминать о естественном уголке земли, освоенном прихотливой фантазией человека.

Мама вручала мне ножницы: Розовый сад — за оградой через дорогу Множество кустов с белыми, алыми, чайными и даже почти совсем черными розами. Трава и листья были еще в росе. Шипы вонзались в пальцы, царапали руки, казалось, геройски защищали цветы, которые я все-таки срезала. Солнце было еще не жарким. На стеклянных ярко-синих крылышках то зависали, то планировали стрекозы. Жужжа, пировали осы и пчелы.

Этот безнадзорный сад уходил от человека, уводя в одичание свою красоту. Он, как живой, давал ощутить свой нрав, протест и За аллеями и садом начинались поля. Забравшись в горох с его перепутанными, ползучими сочными и ломкими стеблями, разнимая половинки стручков, я пробовала сладкие горошины и наблюдала, как в жаркий полдень высоко в небе резвился и заливался песней малюсенький жаворонок.

У опушки леса собирала землянику. Ягод было полно и в саду: Мама в медном тазу варила варенье. Как никогда раньше, сумасбродка мама здесь много пела, и пела именно о том, что происходило. На озере сохранилась старая купальня, зеленый мох на одной из уцелевших стен задержал оброненное мамой обручальное кольцо.

Никого не стесняясь, кого-то и что-то славя, мама победно кричала: В глубоких заводях озер по имени Удача и Устивье водились сомы. Но я была уверена, что там в придачу водятся и черти. По узкому болотистому перешейку между озерами были проложены мостки. Не решаясь признаться маме, что опасаюсь чертей при наших с ней походах через облитый лунным светом сад в баню, находившуюся в деревне, я смотрела не под ноги, а по сторонам: И каждый раз проваливалась между досками кладок.

Каким нестрашным был тот детский страх. Изредка наше уединение нарушали откуда-то наезжавшие и взрослые, и дети. Гори, гори ясно, Глянь на небо: И вместе со всеми, огибая кусты и кочки, я мчалась, чтобы успеть соединить руки с тем, с кем была в паре. Схватившись за канаты, раскачивалась с кем-нибудь вдвоем на висевших в саду качелях: Что такое воля, наступление утра, сумерек, я поняла. Много лет спустя узнала: Говорили, что управляющий у него был зверь, а помещика называли — добрый.

В имение он приезжал с артисткой — цыганкой, которую любил. Была у него еще причуда: Год — карельской березы простоит, потом на красное дерево поменяет, затем на орех, а ту, что отслужила, велел на чердак стаскивать. Во время революции помещик уехал за границу, а крестьяне окружавших деревень снабдились этой мебелью.

В Пучкове мы провели только одно лето, году в двадцать пятом. В последующие же годы ездили в соседнюю деревню Попадино, где жили братья бабушки Дарьи: Всего братьев было четверо. После смерти отца каждый получил в надел по девять десятин земли. Два брата по-своему распорядились наследством и уехали, а дома двух оставшихся в Попадино братьев стояли рядом, были разделены забором.

В хозяйстве у обоих имелись коровы и другая живность. Оба сами сеяли хлеб, сами убирали. Огород и сад давали овощи, ягоды, яблоки. День начинался с зарей. Хозяйки выгоняли из хлева подоенных, неуступчиво толкавших друг друга, мычавших коров. Бренча колокольцами, собранное пастухом стадо уходило на пастбище. В доме просыпались, завтракали и отправлялись в поле.

Вместе со всеми по холодку шла и. Иногда мне давали серп, и я жала; иногда дергала лен, увязывая его в маленькие снопики. Но чаще всего мне доставалось милое дело: Посередине крытой пристройки к току стоял столб с перекладиной, к которой был привязан конь. Сидя сбоку, я погоняла коня, что приводило в движение молотилку. Устав, соскакивала и бежала смотреть, как взрослые задавали в молотилку снопы, как шумно оттуда сыпалось шелковое зерно и как из веялки оно выходило совершенно чистым, без половы.

С отрадой я вспоминаю всегда, как в обед пили квас, ели огурцы с медом и хлебом, отдыхали в тени, перед тем как вновь приняться за работу. Конечно, меня отправляли домой раньше; уже сидя на крыльце дома, я видела, как хозяйка встречала коров, зазывая их по имени — Рыжуха, Буренка, Капелька, и, взяв ведро, принималась их звонко доить.

Солнце катилось к закату. И на фоне смуглого неба на горизонте появлялись девушки, возвращавшиеся с поля. На плечах у каждой мирно лежал острый серп.

Жизнь Нины Камышиной. По ту сторону рва - Елена Коронатова

Тягуче раскатывая слова, они выпевали: В хату вносили лампу, разливали в жбаны парное молоко. Ели молча и расходились: В этой деревне, среди сверстников и взрослых, в атмосфере дружного труда я избавлялась от чувства одиночества. Меня замечали как всех, кормили как всех, как со всеми шутили. Как в некий слаженный целостный мир, успела я там окунуться не только в атмосферу трудолюбия, но и в обрядовую стихию.

В Петров пост в июне вывозили на поля навоз. После столь нечистой работы, по обычаю, любой человек мог окатить водой другого. Вот и окатывали, а то и просто хватали на руки и бросали в озеро, благо деревня стояла на самом его берегу.

И никто не смел обижаться. Самым поэтичным летним праздником был, конечно, Иванов день — день Ивана Купалы. Девушки в этот день плели два венка, бросали их в озеро и жадно следили, соединит их или разведет вода.

Если соединит — быть замужеству, а нет — так в этом году ему не случиться. Праздник, однако, разгорался к ночи. Считалось, что в эту ночь цветет папоротник и тот, кто увидит его цветущим, найдет клад. Боясь наступить на лягушку, страшась и сырости, и кромешной тьмы, я без оглядки углублялась в чащу: Нет, цветущего папоротника увидеть не довелось, но во мгле то и дело мелькали светлячки, зеленовато-фосфорический огонек в руках оказывался куском гнилушки.

Я возвращалась на поляну, где уже вовсю полыхал огромный костер. Пахло дымом, гарью и ночной свежестью. Взрослые с разгона перепрыгивали через огонь. Куда-то ввысь отлетали их пронзительные возгласы.

И вдруг в деревне Попадино все изменилось. Идиллический мир раскололся, едва только откуда-то выметнулось слово золото. Скорее всего, эти события не задели бы моего сознания, если бы к ним не был причастен отец. Государство реквизировало церковное золото. Близлежащим городом был Невель. В деревне перепуганно и гневно говорили, что из невельской церкви забрали золотую и серебряную утварь. Среди них был мой отец, по описи принимавший это имущество. Позже, в году, в детское сознание вкатились два еще более тяжеловесных и беспощадных слова: И второе, связанное с моей первой учительницей Екатериной Ивановной, стало теперь даже зримым.

В семейном альбоме дяди Коли хранились фотографии двух старших дочерей. Они были сфотографированы по отдельности, каждая в фате и подвенечном платье, со стоявшими подле них женихами. С этими фирменными соседствовали тусклые любительские фотографии из Якутии и Соловков. Я не верила, что красивые лица невест и непохожие на них суровые на любительских карточках одни и те же Мария и Нина.

  • Возрождение
  • Book: Миры Клиффорда Саймака. Книга 8
  • Возврат Времени

Взрослые объяснили, что они так не похожи на себя потому, что одна больна теперь туберкулезом, а у другой — порок сердца. Первой была раскулачена и сослана в Якутию семья мужа Марии.

К ним и приехал сбежавший из ссылки муж старшей сестры. Жильцы донесли, что у работника ОГПУ кто-то прячется. Муж Нины и сама она тут же получили ссылку в Соловки. События развивались быстро, раскулачивание дошло и до Попадино. Дядя Гриша, в доме которого я жила то последнее лето, — вслед за. И один, и другой имели по шесть детей. Тех, что были еще несамостоятельны, раскидали по детприемникам для трудновоспитуемых, остальных — куда попало. Так из Попадино были выдворены и эти, и другие семьи.

Пахучий, вкусный, налаженный и осмысленный уклад деревенской жизни, способный отстраивать человеческую душу, был стерт с лица этой земли. Менялось многое и в городе. Примерно с — годов полупустой Петроград интенсивно превращался в перенаселенный Ленинград. Люди стекались сюда из деревень, из других более мелких городов. В нашу шестикомнатную квартиру одна за другой направлялись семьи с ордерами на площадь.

И вскоре за нами остались только две комнат. Каждый из новых жильцов устанавливал на кухне свой стол. Став центром, кухня превратилась в говорливое и шумное место, загудели тугим огнем примусы, зачадили керосинки.

Сначала казалось, что это временные, ненадолго зашедшие сюда люди, но вскоре и я поняла, что они поселились здесь навсегда. Как и все остальные, наша квартира стала коммунальной. Бывало, над кем-то подтрунивали. Коммунистка Комманова, как называли жиличку, поселившуюся в самой большой комнате, выкинула как-то в помойное ведро фильдеперсовые чулки. Наша домработница, посчитав, что они годны для носки, вытянула их оттуда и взяла.

В году в нашей семье произошло важное событие: Несколько дней я перебыла у родственников отца. Вернувшись домой, застала свою сестричку спящей в большой коробке из нежного сандалового дерева. Когда она рассматривала потолок, я прилагала немалые старания, чтобы попасть в поле ее зрения.

Мама хотела назвать ее Галиной. Здесь же, на карповской квартире, три года спустя родилась еще одна сестра — Реночка, Рената. В семье стало хлопотнее, теснее, но и уютнее. Родители в конце концов выяснили свои отношения, перестали ссориться. Папа по-прежнему с работы приходил поздно. Но в те редкие вечера, когда от оказывался в семейном кругу, я замечала, что к сестричкам он относится несравненно нежнее, чем ко.

Вдруг мой папа исчез. Посадили его в тюрьму на Шпалерной. Спустя несколько дней маме разрешили с ним свидания, на которые она брала с собой и. На выяснение ошибки ушло около месяца.

Ответы@seibloodmare.tk: В,И,Даля что могло привлечь в народных сказках?

После выхода из тюрьмы папа был переведен на другую работу. К раскулачиванию в Попадино он никакого отношения не имел. В самый разгар таких пугающих разговоров отец и уехал. Письма от него приходили редко. Навещавшие маму друзья также тревожились за отца. Меня просто ошеломила присланная из Сибири папина фотография.

Я его не узнала. Он отпустил бороду, выглядел необыкновенно измученным и худым. Пробыл отец в Сибири около года и вернулся оттуда действительно каким-то другим, совсем замкнувшимся. По обрывкам фраз и, главное, по некоторым его алогичным, казалось, поступкам можно было заключить, что он в те годы жил сложной внутренней жизнью, разрываясь между велениями партийного долга и простой человечностью.

Не знаю, что ему стало понятно в Сибири, но, возвратившись оттуда, он забрал в Ленинград и прописал у себя двух сыновей попадинского раскулаченного дяди Гриши: Колю устроил на работу, на рабфак, после чего тот поступил в институт. В полном согласии с маминым желанием позже родители прописали к нам уже на другой квартире троих детей второго раскулаченного дяди Коли: Марию, Феофана и Шурика.

Не вспомню, почему и каким образом я оказывалась вместе с отцом на заседаниях или собраниях, но хорошо помню его восседавшим в президиуме. Как загипнотизированная смотрела я на его нахмуренное, чем-то недовольное лицо. Скорее всего, это была даже гримас неприятия, которую я ни при каких других ситуациях не замечала.

Очередное эпохальное обозначение прочно прописалось в их лексиконе. Вкус к доламыванию старого быта искал себе продолжение в новых формах разрушения.

По ходу жизни менялись отношения среди фронтовых друзей отца. Обозначившееся материальное неравенство сказывалось даже на внешнем облике старых знакомых. В тех же фронтовых шинелях приходили к нам Тихонов и Красовский, зато один из прежних друзей был переведен в Москву, в Кремль. Его наезды в Ленинград превращались в сущее празднество. Он привозил такие вкусные вещи, о которых мы просто не имели представления: Обещая хорошо устроить, Шлемович и отца уговаривал переехать в Москву.

Но папа наотрез отказался: Трудности — дело временное. Самым близким товарищем отца был Иосиф Антонович Курчевский. Папа давал ему рекомендацию в партию. Назначенный на пост директора завода имени Козицкого, Курчевский соблазнил отца стать его заместителем. Немаловажную роль в согласии принять предложение сыграло, думаю, обещание отдельной квартиры.

Так мы переехали в гораздо худшую, чем на Петроградской стороне, но в отдельную квартиру на Первой линии Васильевского острова. Она была на первом этаже, и окна выходили на северную сторону, что делало ее безрадостной.

Однако нам, троим сестрам, нравился двор, уставленный поленницами дров, в который мы выходили гулять. Когда темнело, окна четырех этажей вспыхивали оранжевыми, зелеными и золотистыми абажурами. Двор становился уютным, и было жаль покидать его, когда из открывшихся форточек нас, сдружившихся между собой детей этого дома, одного за другим выдергивали родительские голоса: Прежняя система обучения в тот период подвергалась пересмотру.

В класс приходили педологи, на какие-то доли секунды разворачивали перед нашими глазами цветные таблицы, пестрые плакаты, рисунки с кольцами и треугольниками. По памяти мы должны были воспроизвести количество предметов, цвет, форму и расположение. Уже в четвертом классе изучался доменный процесс. Знаний я из этой школы вынесла. Больше, чем учителя, запомнились вожатые в юнгштурмовках.

В этой школе решительно все пришлось мне по душе: Заниматься стало интересно, привлекали ботаника, физика, химия. С питанием и одеждой становилось все хуже и хуже. Для руководящих партийных работников в те годы был установлен партмаксимум. Оклад не должен был превышать шестисот рублей.

Стремясь что-то добавить к бюджету семьи, мама на зингеровской машине строчила для артели чехлы и рабочие брезентовые рукавицы. Как нечто из ряда вон выходящее я долго вспоминала визит к папе на работу, где он отвел меня в столовую и накормил картофельным пюре с кусочком мяса. Однажды из командировки отец привез пару живых гусей. Несколько дней их держали в сарае, затем переселили в ванную. Как раз в этот момент и пришли ко мне девочки из школы.

И когда через несколько дней в классе зачитывали список прикрепленных к диетстоловой, одна из побывавших у меня одноклассниц подняла руку и сказала: У них дома гуси! Сначала я восприняла это как не очень еще понятный, но донос, а затем пыталась понять так, как это комментировала мама: Сидя дома, я как-то рассматривала старую подшивку журналов, на страницах которых было бесчисленное множество фотографий времен первой мировой войны: А что такое голод?

Этого я еще действительно не знала. Социальное положение отца тем временем заметно менялось. Как сказали бы теперь: Ленинград нуждался в топливе. Вокруг города в болотистых местах имелись залежи торфа. Их надо было разрабатывать. Отца назначили директором торфоразработок, названных Андогостроем под Череповцом.

Лето первой папиной загородной службы запомнилось хорошо. В светлую звучную июньскую ночь с преогромным интересом я смотрела, как сквозь пелену клубящегося тумана на реке Суда причалила к берегу деревянная толща парома, перекинувшего нас затем на другой берег. Всходило солнце, дымилась гладь реки; среди пересвиста и перещелкивания птиц я пыталась распознать соловьиное пение. Вот же он, вот!

Увидев приготовленное для нас жилище, перегороженную на две половины цветастой ситцевой занавесью комнату, я растерялась. Мама, однако, звонко рассмеялась и сказала: По реке Андоге сплавляли лес. Сбитые в плоты стволы то затирало, то безудержно несло по течению. Задавленная плывущим деревянным настилом река почему-то отпугивала.

Сколько раз я здесь видела на открытых делянках змей, как часто меня застигала гроза в лесу, но все обходилось. Моя любовь к лесу граничила с одержимостью. И лес миловал. В семье между тем возникла сложная, никак нежданная проблема После перенесенного еще на холодной карповской квартире воспаления легких у моей средней сестры Валечки начался туберкулезный процесс. Поставить ее на ноги могло только усиленное питание. После долгих и мучительных раздумий родители приняли решение: Это была коренная ломка всей прежней жизни.

Многое мне сейчас видится в неординарном решении родителей. Во всяком случае, предельная степень серьезности в оценке главного и второстепенного, способность самоограничивать желания и привычки. Мы остались вдвоем с бабушкой Дарьей. На самом деле я отныне, более чем когда-либо, оказалась предоставленной самой. В школе самым любимым моим предметом была литература. А самым любимым учителем — Михей Никифорович Глазков. Наблюдая это, и мы давали волю слезам, чего он от нас и добивался.

Открыв мир книг, я поглощала их одну за. От подаренных отцом за хорошие отметки сказок Андерсена, братьев Гримм и классики до отъявленных бульварных романов, невесть откуда появлявшихся в доме. Нащупав эту заповедную страну, я догружалась в мешанину домыслов и правды. Он был ослепительным, достоверным, настолько ярче и значительнее мира окружающего, что я спешила отделаться от школьных домашних заданий, дабы приняться за Данилевского, Войнич или Лермонтова.

Меня также безмерно волновала музыка. Заранее вычитав по радиопрограмме, когда будут транслировать концерт Бетховена, когда Вагнера, я придвигала к топившейся печке оттоманку и, глядя, как огонь превращает поленья дров в светящуюся раскаленность, слушала музыку. А иной раз чудилось, что, властвуя над миром, запою красивым, как у Консуэло, контральто.

Разрыв между прекрасной жизнью, которую я проживала в часы уединения, и действительным существованием явился причиной тяжелого душевного кризиса, который я пережила в четырнадцать лет.

Не принимая несправедливости, обостренно реагируя на грубость, я мало кому верила, чувствовала себя отверженной и разочарованной в жизни. Избегая общения, в школе во время перемен убегала на нижний этаж, чтобы скрыться от вопросов, от подруг. Думала о самоубийстве — жить было незачем. Однако заземленность школьных интересов выравнивала существование. В первых ученицах числилась и. Чтоб не уступать в изобретательности ответов другим, надо было постоянно что-нибудь придумывать.

Скажем, для убедительности мотивировок своей нелюбви к Маяковскому за его обращение к Пушкину: Я торжествовала, а умные глаза педагога Гильбо, преподававшего литературу в седьмом классе, снисходительно жалели .